Новости
  • 14
    Мая
    2015

    СВЯТОСЛАВ ВАКАРЧУК: «Я ВСЕ ТОТ ЖЕ ПАРЕНЬ, КОТОРЫЙ НАЧИНАЛ С «ОКЕАНОМ ЕЛЬЗИ»

    Святослав Вакарчук идеально соответствует классическим представлениям о том, чего стоит добиваться мужчине к сорока годам. Он поет в самой успешной группе страны. Он обеспечен материально настолько, что способен масштабно помогать тем, кто нуждается. Каждое его публичное слово подхватывается на лету тысячами украинцев и разносится ветром по стране. Его авторитет среди соотечественников может быть предметом зависти для любого политика, включая первое лицо страны.

    Во времена более психически уравновешенные наш разговор был бы, скорее, о личном, индивидуальном. О персональном промежуточном финише в жизни и ожиданиях будущего. Сейчас это невозможно. И в творчестве, и в социальной активности Вакарчук пребывает на линии огня, и тут уже не оторвать личное от общественного. Война легла на него яркой холерической печатью – его движения стали резче, реакции молниеносными, речь приобрела форму лихорадочной пулеметной очереди.

    фото - Юлия Вебер

    Мы встретились в конце апреля. Перед разговором Святослав терзал ноутбук, куда ему должны были прислать финальную версию клипа «Не твоя війна» за день до объявленной премьеры. Прислали. Он тут же поделился новой песней и видео. Я смотрел, как на экране тревожно вращалась огромная монета, и думал о том, что Вакарчук – из тех, кому откровенно надоело ждать, какой своей стороной она упадет. Кто знает, что жребий будущего зависит от того, как ты поливаешь и выращиваешь настоящее. Этим электричеством наполнены все его проявления – жесты, мимика, интонация. Разговор с лидером «Океана Ельзи» по накалу мало в чем уступает концерту.

    Клип монохромный, хотя хочется сказать «черно-белый». Некоторые музыканты отказываются принимать черно-белую трактовку нынешней военной реальности Украины, говорят, что все сложнее. Вам понятна такая позиция?

    С одной стороны, это правда – не черно-белый. С другой, некоторые ведь не хотят вообще ничего говорить на эту тему. Мир действительно сложнее, чем в сказке, на шахматной доске или в клипе группы «Океан Ельзи». И тем не менее...

    Знаете, у киношников есть такой прием: на фоне специально высвеченной плоскости, какую бы ты одежду не надел, она будет сначала непременно темной, а с какого-то момента – светлой. Грань между тем, где светлое превращается в темное, должна быть у каждого, я считаю. Я не против того, что мир не черно-белый, но против того, чтобы считать его серым. Потому что он разный. Когда человек высказывается по тому или иному поводу, я всегда с уважением приму то, что ближе к черному или к белому. Но не понимаю, когда мнения нет. Человек – личность, у него нет права перед Богом отказываться от выбора. Тот, кто не делает выбор, грешит.

    Отсутствие такого выбора публично со стороны артистов часто раздражает тех, кто их до этого уважал.

    Есть очень важная заповедь «не судите, да не судимы будете», которой я стараюсь придерживаться. Любым музыкантам я бы посоветовал сформировать четкое убежденное мнение по поводу важных для общества событий. И не бояться его высказывать. Не думаю, что тот, кто имеет честное мнение, отличное от позиции большинства в Украине, будет подвержен обструкции.

    - После случая с Олесем Бузиной, думаю, многие будут побаиваться.

    Я не раз выслушивал экстремальные позиции, которые выражал он и его единомышленники. Лично меня они никогда не задевали. Слабость – реагировать на такое, потому что для ответной реакции такие вещи и высказываются. Посадите рядом со мной сто таких людей и пусть они строят свою башню из слов, − мне будет все равно. Я настолько уверен в своей позиции, что поставь передо мной хоть целый такой митинг, буду смотреть на него, может, улыбаться, а думать о своем. Писать песню в голове, например. Слабость общества в том, что оно раздражается в ответ на такие выпады. Нужно становится резистантным к этому, зарабатывать иммунитет. Любое здоровое общество имеет свои крайности, но вектор его движения задает крепкий мейнстрим. Поэтому убийство человека любых взглядов – страшный грех, который невозможно оправдать.

    Однако я считаю, что больше все-таки не любят не тех, кто говорит «не так, как принято», а тех, кто ничего не говорит. Мне кажется, больше всего раздражает людей именно это. И меня тоже. Для примера со стороны, есть позиции, которые разделяют людей в Америке: аборты – хорошо это или плохо? Или…

    - Свободное владение оружием.

    Да, оружие – легализировать или не легализировать? В такой ситуации нельзя стоять в стороне и говорить, мол, меня это не касается. Например, в случае с запретом абортов: «В общем-то, я не знаю. Я мужчина, к абортам отношения не имею. Это вопрос к женщинам». Так и у нас. Когда спрашивают, как ты относишься к происходящему на востоке Украины, никто не имеет права говорить: «Это не мое дело, я не разбираюсь в политике, я должен нести любовь». Потому что хочется тут же спросить: «И что твоя любовь тебе говорит об этих событиях? Расскажи!»

    Многие украинские музыканты часто боятся сболтнуть что-то лишнее. И этой боязнью они делают только хуже. Убежденный в чем-то человек не может сболтнуть лишнего, он может поделиться своими мыслями. Это касается и меня. В представлении о том, какие позиции должен занимать украинский патриот, немало стереотипов. Есть масса общих трендов, с которыми я не согласен.

    Например?

    Я против непродуманного введения квот национального музыкального продукта на радио и телевидении, это не панацея. При этом я считаю, что адекватная цензура, которая работает на безопасность государства, нужна. Она есть в любой стране мира – от Штатов до Центральноафриканской Республики. Просто надо четко разграничивать одно и другое. Вы хотите сделать 75% украинской музыки в эфире? Подумайте, к чему это приведет. Украинской музыки в таком количестве, способной конкурировать с мировой, просто нет. Значит, радиостанции начнут платить взятки, чтобы ублажить тех, кто проверяет соблюдение квот. Это первая профанация. Второе: те, кто захочет честно выполнять правило, начнут включать что попало, лишь бы сделанное у нас. Это еще больше будет проявлять отставание отечественной музыки от зарубежной и утверждать комплекс неполноценности. Вот к чему могут привести необдуманные «патриотичные» шаги.

    - У вас есть другая концепция на этот счет?

    Дайте радиостанциям, которые пропагандируют украинскую музыку, финансовые льготы. Освободите студии, которые пишут украинскую музыку, от налогов. Дайте преференции отечественным музыкантам, т.е. «коврижки», которые заставят их творить, развиваться. А квотирование хорошо там, где есть продукт, который можно измерить. Нефть, например. Какой бы она марки не была – все это нефть, все горит. Музыка – другое. Американская и украинская музыка – совершенно не похожие явления. И они для разного нужны. Я вижу очень разные лица, когда люди слушают первое и второе. Нужно и то, и то. Чтобы быть частью цивилизованного мира, нельзя быть оторванным от него. Надо чувствовать, чем живут наши братья в Англии, Америке, Польше, Индии, везде. И при этом усиленно развивать свою культуру. Пока что мы не делаем внятно ни первого, ни второго. Мы и по отношению к миру в маргинезе, и еще не научились толком беречь, созидать свое.

    Вы не ощущаете всплеска украинской музыки, который многие уже принимают как факт?

    Ощущаю. Этот процесс шел бы и так, просто сейчас на патриотическом подъеме он острее воспринимается. Культура – лакмусовая бумага, которая реагирует на происходящее вокруг. Но не хочется, чтобы сейчас каждые три месяца сотнями выпускались песни о героях, о революции и о патриотичной любви к стране. Пишите просто: как пишется, как чувствуете. Ведь даже патриотичная конъюнктура – это, прежде всего, конъюнктура.

    С вашей песней «Стіна» вышла другая история. Многие считают, что ее социальный пафос раздут на пустом месте, из чистой любовной лирики.

    С этой песней связана полумистическая история. Она была написана как песня о любви. Причем написана интересно. Я показал мелодию Сереже Бабкину, когда мы делали проект «Брюссель». Она ему понравилась, он попытался написать к ней текст, но дальше фразы «де ми з тобою будем» − крайне важной, ключевой – дело тогда не пошло. Его текст был не в моем стиле. Когда мы с проектом «Брюссель» уже готовили программу, кто-то вспомнил, что есть такая музыка без текста. В общем, пока ребята ее репетировали, я за пять минут на клочке бумаги, прямо у микрофона, написал текст. На тот момент там была строчка «коли закінчиться наша війна». Получилась песня о ссоре двух близких людей. Мы прокатали ее в туре, мне она понравилась, а потом я решил, что ее стоит записать с «Океаном Ельзи», группа была не против. И когда мы работали над альбомом «Земля», я почувствовал, что мне хочется поменять «наша війна» на «їхня війна». Группа была не очень обрадована такой поправке, но я чувствовал, что хочу петь именно так. Так мы ее в январе 2013 года и записали. Слово «їхня» не позволяет говорить, что «Стіна» − песня о любви.

    Некоторые песни, вроде «Обійми», где в тексте нет глаголов и прилагательных женского рода, производят впечатление, будто вы обращаетесь в них к Богу. Это моя галлюцинация?

    Если честно, в песнях к Богу напрямую стараюсь не обращаться. Обращаюсь я к нему часто, каждый день, пожалуй, но чтобы писать об этом песни… Сознательно я этого не делаю, для меня это слишком интимное. Бог должен быть везде и одновременно нигде. Я из тех, кто не считает необходимым говорить об этом буквально. Так что я не буду открывать великих тайн, надувать щеки и делать вид. Я все-таки обращаюсь к женщине. У меня есть несколько песен, где я явно обращаюсь к мужчине. Там, где неоднозначная трактовка, − все и всегда о женщине.

    - В том, как вы писали песни двадцать лет назад и сейчас, есть принципиальная разница?

    Принципиальной – нет. Разница в том, что я делаю с песней после первоначального интуитивного посыла. Сейчас стал опытнее, увеличилась скорость потока информации, которая приходит в виде песен. Раньше мне нужно было больше времени, чтобы ощутить приближение импульса, сейчас все происходит намного быстрее. Но суть осталась прежней. Когда сажусь к пианино и больше десяти секунд думаю, что же мне сыграть, значит, это просто упражнение, а не новая музыка. Я иногда балуюсь, рождаю какие-то этюды, но из них никогда не появлялось новых песен. Тренировка, не более. Когда же приходит песня, то ты подходишь к роялю и обнаруживаешь ее там сразу. Кстати, режиссер Сергей Буковский, который сейчас делает документальный фильм об «Океане Ельзи», случайно запечатлел момент, как я придумываю песню. Это было в прошлом году в Одессе, на саундчеке перед концертом на стадионе. Они сняли, как примерно за три минуты родилась новая песня. У этой композиции уже есть текст, она записана в демо-версии для нового альбома. Не знаю, возьмет ли Буковский этот эпизод в фильм.

    Получается, он заглянул случайно в святая святых – творческий процесс.

    Там нет ничего такого, никакого нимба и свечения не видно.

    А вы съемку смотрели? Может, потом проявилось?

    Точно нет, я видел (улыбается – ред.). Кстати, у меня кусочек этой песни есть в телефоне. Сейчас я ее найду… (Просматривает мобильный – ред.) Нет, долго искать. Потом как-нибудь покажу.

    Для меня, пожалуй, главное ваше отличие как артиста от большинства украинских исполнителей в том, что вы песни на сцене не поете, а проживаете. Это выглядит захватывающе, но, подозреваю, изматывает.

    Есть чуть-чуть.

    Как вас хватает на три часа?

    На концертах чуть проще. Все-таки живое выступление дает обмен энергией. Правильный концерт – это когда ты физически устал, а морально – на подъеме. Зато в студии, когда ты выдаешь три-четыре дубля, − а ведь это всего три-четыре песни – уже невозможно стоять. Подкашиваются ноги, надо пить чай, останавливаться. А, казалось бы, что такое три раза спеть песню? Кстати, в «Не твоя війна» голос, который вы слышите, это демо-версия. Это был демонстрационный трек, который я пел и понял, что лучше не смогу. Однако я пошел к микрофону, спел два чистовых дубля, остановился и сказал звукорежиссеру Виталию Телезину: «Это бессмысленно». А он мне: «Я тебе хотел сказать, чтобы ты даже не начинал». Не знаю, взял ли бы демо-трек другой продюсер, но я как продюсер этой песни решил оставить.

    Как продюсер вы еще работаете с Кристиной Соловий. Тяга к этому амплуа, которая в вас открылась в последнее время, чем-то вызвана?

    Раньше я боялся слишком субъективного подхода: сам написал музыку и слова, сам спел, вместе с группой сделал аранжировку, а потом еще и собираешь ее в целое? Слишком много одного человека, я бы назвал это неким культурным инцестом. Но именно в случае с песней «Не твоя війна» почувствовал, чего точно хочу – симфонизма и патетики. Кроме того, приходит и какой-то новый опыт. Взгляд со стороны – хорошо, но думаешь о том, как сделал бы ты. Этим треком я доволен. Но это не означает, что я теперь буду продюсировать все песни «Океана Ельзи». Саундпродюсер – ответственная работа. Это режиссер в музыке. Благодаря продюсерам артисты порой становятся лучше, чем они есть на самом деле.

    Жаль, но рано или поздно большинство продюсеров превращаются в типичный конвейер.

    Но есть и Рик Рубин, который, к чему ни прикоснется, все получается красиво. Я никогда не был поклонником Джонни Кэша, но когда Рубин записал цикл его альбомов American, я стал поклонником этого музыканта. Он просто под гитару пел свои и чужие песни. Это был шедевр. Кристине Соловий я тоже пытаюсь помочь найти оптимальную подачу песен. Она чувственно поет свои песни, но не совсем понимает, как их преподнести. Мне кажется, вместе у нас получается.

    Многие считают вас человеком расчетливым, тщательно выверяющим свои шаги. Вы согласитесь с этим?

    Это абсолютная правда. Я физик по образованию, меня так учили. Кроме того, это свойство моего характера. Я никогда не живу сегодня на сегодня, а стараюсь думать, что будет завтра и послезавтра. Но это касается всего, кроме написания песен и их исполнения. Бизнес, общественная деятельность, отношения с людьми – да. Музыка – нет.

    - В связи с завтрашним и послезавтрашним днем у вас больше надежды или тревоги?

    Ну, я же все-таки попросил поставить в финале клипа «Не твоя війна» в конце улыбчивое солнце! Думаю, что все-таки надежды больше. Я верю в то, что добро победит зло, потому что верю в Бога. Но я не отношусь к этому инфантильно. Я не считаю, что добро победит быстро, что мы это скоро увидим и заликуем. В иудаизме очень интересно прописана концепция мессии – он же к иудеям, в отличие от христиан, так и не пришел. Они его все еще ждут. И кто бы ни пришел, они говорят: «Нет-нет, это не то». Фишка в том, что, возможно, он никогда не придет, но важно знать и ждать. Когда ты ждешь, то становишься лучше. Ощущение праздника дня рождения для ребенка должно быть важнее, чем подарок и коробка конфет, которые ему купили.

    Пусть у вас будет именно такой день рождения на 40-летие. Вы, кстати, его переживаете как рубеж?

    Он еще не наступил, так что рано говорить. Все мои знакомые и друзья, кто пережил это, относятся к этому моменту с иронией. Кроме того, что в анкете в разделе «возраст» приходится писать две других цифры (а даже не одну), больше ничего и не меняется, я думаю. Мне почти сорок, а я себя как чувствовал тем парнем, который начинал с группой «Океан Ельзи», так и чувствую.